Крымскотатарский Ресурсный Центр взял интервью у Сейдаметова Шевкета Эгатовича — украинского художника-постановщика крымскотатарского происхождения, работающего в театре и кино с 1990-х годов. Он начинал как театральный бутафор и главный художник Крымскотатарского музыкально-драматического театра, за 13 лет создал около 30 спектаклей и постановок, а также активно перешел в киноиндустрию. Имеет звания «Заслуженный художник АРК» и «Заслуженный работник культуры Украины».
В кинематографе он как художник-постановщик участвовал во многих проектах — от сериалов до полнометражных фильмов, создавая визуальный стиль и декорации.
Самыми известными работами Шевкета Сейдаметова являются фильмы «Киборги» и «Дом “Слово”. Бесконечный роман», за которые он был удостоен кинопремии «Золотая Дзига» в номинации «Лучший художник-постановщик», а также фильмы «Чужая молитва», «Хайтарма» и «Сентиментальное путешествие на планету Параджанова». Эти проекты стали знаковыми в его творческой деятельности и свидетельствуют о весомом вкладе художника в развитие современного украинского кинематографа.
Вы родились в семье депортированных крымских татар. Как история депортации вашей семьи повлияла на ваше чувство идентичности и дальнейший жизненный путь?
Я родился в 1954 году в Бухарской области Узбекистана в семье депортированных крымских татар. Моя мать была выселена из Крыма вместе с матерью и сестрой. Она родом из Ливадии под Ялтой. Отец происходил из села Кызыл-Коба вблизи Акмесджита (Симферополя). Во время войны он был мобилизован в армию, попал в плен, а после освобождения Крыма вместо возвращения домой оказался в трудовых лагерях. Впоследствии его отправили в места депортации в Узбекистане, где и познакомились мои родители.
Мое детство прошло уже после самых тяжелых лет ссылки, но память о Крыме присутствовала каждый день. Она жила не в книгах и не в официальной истории, а в разговорах людей. В местах компактного проживания крымских татар по вечерам семьи ходили друг к другу в гости. Взрослые вспоминали Крым, свои села, родственников, довоенную жизнь. Дети слушали эти разговоры как бы между делом, но именно так формировалось наше представление о родине.
Моя бабушка была неграмотным человеком и, кроме крымскотатарского языка, другими языками не владела. Она как будто несла с собой целый мир, который не позволял забыть, кем мы являемся. Память о Крыме сохранялась также в быту: в старой посуде, семейных обычаях, молитвах, словах, которые передавались из поколения в поколение.
Особенностью жизни крымских татар в депортации было то, что у нас фактически не было собственных культурных институтов. Не существовало школ на крымскотатарском языке, не было возможности полноценно развивать национальную культуру. Поэтому память поддерживали сами люди. Именно она стала главным механизмом сохранения идентичности.
Со временем я понял, что родина может существовать не только как географическое место. Она может жить в людях, в памяти и в культуре. Именно поэтому тема Крыма, памяти и преемственности поколений так или иначе присутствует во многих моих творческих работах.
Можно сказать, что мое ощущение себя как крымского татарина сформировалось не через политические лозунги, а через семейную память. Через истории, которые я слышал в детстве, через людей, переживших депортацию, и через осознание того, что даже в самые тяжелые времена народ может сохранить себя благодаря культуре и памяти.
Как обучение в Душанбинском художественном училище сформировало вас как художника? Был ли момент, когда вы поняли, что театр и кино станут вашей основной сферой деятельности?
Если честно, ничто не предвещало того, что я свяжу свою жизнь с театром и кино. В детстве я много читал. Рядом с нашим домом была районная библиотека, где я проводил значительную часть своего свободного времени. Книги стали для меня настоящим открытием мира. Читал все подряд — без системы и без каких-либо профессиональных намерений.
Первый толчок к изобразительному искусству дала школьная учительница рисования. Именно она обратила внимание на мои интересы и начала привлекать меня к различным творческим занятиям. Под ее руководством я делал первые работы из папье-маше, ездил на областные конкурсы и рисовал с натуры. В те годы я еще не думал о профессии художника. Просто, как и многие дети, рисовал все, что меня интересовало.
В старших классах я оформлял школьные стенгазеты, а в семнадцать лет начал подрабатывать афишистом в сельском кинотеатре. Рисовал афиши к фильмам и получал за это свои первые деньги. Именно тогда появилось ощущение, что творчество может быть не только увлечением, но и делом жизни.
Важным опытом стал школьный театральный кружок. Мы поставили чеховский «Юбилей», а затем показывали спектакль не только школе, но и военнослужащим в соседней воинской части. Возможно, это прозвучит неожиданно, но даже сегодня, спустя десятилетия, я помню те аплодисменты как одно из самых ярких событий своей юности.
Позже я поступил в Душанбинское художественное училище — единственное художественное учебное заведение такого уровня в республике. Конкурс был очень высокий, особенно на отделение оформления. Обучение дало мне профессиональную основу: рисунок, композицию, историю искусства, работу с пространством и формой. Именно там я впервые начал смотреть на искусство как на профессию.
Однако даже тогда я не мечтал о театре или кино. После окончания училища мне предлагали продолжить обучение в Ленинграде, но я отказался. Хотелось работать, а не снова садиться за студенческую парту. Поэтому я пошел в Художественный фонд Таджикской ССР.
Оглядываясь назад, я понимаю, что путь к театру и кино складывался не из одного решающего момента. Это была цепочка событий, людей и случайностей. Сначала были книги, потом рисование, потом театр, а уже позже — профессиональное искусство. Тогда я еще не знал, что все это постепенно приведет меня к сцене и киносъемочной площадке.
Можно ли сказать, что ваша работа в сфере культуры является формой сохранения или культурного сопротивления крымскотатарской и украинской идентичности? Если да, то в чём это проявляется?
Я никогда не ставил перед собой задачу заниматься культурным сопротивлением в прямом политическом смысле. Но с годами понял, что само присутствие культуры уже является формой сопротивления забвению.
После окончания Душанбинского художественного училища я семнадцать лет проработал в Художественном фонде Таджикской ССР. Это была обычная советская производственная работа. Мы оформляли выставки, создавали плакаты, выполняли государственные заказы. На первый взгляд, ничего особенного. Но именно там мне посчастливилось встретить людей, которые повлияли на меня гораздо больше, чем любые официальные программы или учебные курсы.
Одним из них был Сейтхалил Османов — художник, который до депортации был актером Крымскотатарского театра. Другим — Мемет Абселямов, художник и певец, человек, который помнил довоенный крымскотатарский театр и культурную жизнь Крыма. Общаясь с ними, я как будто получал живую связь с той культурой, которую пытались уничтожить или растворить в чужой среде.
Я помню мастерскую Сеитхалил ага. Там были старинные вещи, крымскотатарская посуда, запах кофе, картины с Черным морем.
Казалось, что попадаешь не в мастерскую художника, а в пространство памяти. Через рассказы таких людей мы узнавали не только факты истории, но и атмосферу довоенного Крыма.
Особое влияние на меня оказал Мемет ага Абселямов. Однажды он подошел ко мне во время работы над очередным шрифтовым плакатом и сказал слова, которые я запомню на всю жизнь: «Ты должен сделать даже такую незаметную работу так, чтобы издалека человек мог сказать: это сделал Шевкет».
С тех пор я старался относиться к любой работе с одинаковой ответственностью. Неважно, идет ли речь о большом фильме, театральной постановке или небольшой оформляющей работе. Для меня это стало вопросом профессиональной чести.
Если говорить о сохранении идентичности, то для меня она проявляется не в декларациях, а в культурной памяти. В языке,
образах, историях, людях, которые передают свой опыт дальше. Именно поэтому во многих моих работах так или иначе присутствует тема памяти, дома, преемственности поколений.
Мне кажется, что культура живет до тех пор, пока существует связь между людьми. Мне посчастливилось получить эту связь от старшего поколения. Если мне удалось передать хотя бы часть этого опыта младшим — значит, моя работа не была напрасной.
Ваш творческий путь охватывает театр и кино. В чем для вас принципиальная разница между работой художника-постановщика в театре и в кинопроизводстве?
Мое знакомство с театром началось совсем не так, как это обычно описывают в воспоминаниях. Не было ни торжественного поднятия занавеса, ни мгновенного осознания своего призвания. Сначала был старый крымскотатарский дом, в котором располагались административные помещения театра. Там находились бухгалтерия, отдел кадров и небольшая мастерская, где я работал бутафором и изготавливал театральный реквизит.
Первые недели я даже не ощущал, что работаю в театре. Актеры почти не появлялись, поскольку репетиции проходили на арендованной сцене Дома пионеров. Однажды меня попросили доставить туда костюмы, и именно там я впервые увидел настоящий театральный процесс.
Студенты крымскотатарского курса репетировали спектакль Мустая Карима «Ночь лунного затмения». На сцене стояла юрта, молодые актеры работали над ролями, а со сцены звучал крымскотатарский текст. Именно тогда я впервые услышал родной язык как язык театрального искусства. Именно тогда я, как говорится, «прикипел» к театру.
Для меня театр всегда был живым организмом. В театре существует постоянный обмен энергией между сценой и залом. Актер получает реакцию зрителя, развивается вместе со спектаклем, проживает его снова и снова. Каждый спектакль немного отличается от предыдущего. Театр дает возможность расти на протяжении многих лет.
Кино устроено иначе. Перед актером нет зала. Есть камера, объектив и красная лампочка записи. В кино актер не получает мгновенного отклика от зрителя. Он только отдает. Причем отдает концентрированно, иногда через десятки дублей одной сцены.
Именно поэтому мне кажется, что театр больше воспитывает актера, а кино требует от него накопленного опыта, внутренней силы и профессиональной зрелости.
При этом у кино есть своя магия. Она рождается не только из работы актера, режиссера или оператора. Иногда она возникает из простого и точного художественного решения. Из нескольких кадров, нескольких слов или даже молчания. Именно ради таких моментов люди и работают в кино.
Как художник-постановщик я люблю оба мира. Театр научил меня чувствовать пространство и взаимодействие с живым зрителем. Кино научило точности, концентрации и доверию к деталям. И хотя это разные профессиональные среды, для меня они всегда оставались частями одного большого искусства — искусства рассказывать истории.
Какой проект или спектакль стали для вас самыми личными или определяющими, и почему именно он?
Выбрать одну работу из нескольких десятилетий в театре и кино довольно сложно. Любой фильм или спектакль — это коллективный труд большого количества людей. Поэтому я всегда с осторожностью отношусь к попыткам выделить какую-то одну работу как главную в своей жизни.
Если говорить о театре, то особое место для меня занимает спектакль «Орман тюркюси» («Лесная песня») по мотивам произведения Леси Украинки, адаптированный к крымскому контексту. Меня привлекала сама тема — вечная история о моральном выборе человека, об ответственности перед миром и перед собой. Это одно из тех произведений, которые не стареют со временем.
Кроме того, мне кажется, что тогда удалось достичь гармонии между сценографией, костюмами, светом и драматургией. Это была работа, к которой я до сих пор отношусь с особой теплотой. Если говорить о кино, то здесь сложнее назвать что-то одно. Есть фильмы, которые были успешными для зрителя. Есть проекты, где чрезвычайно интересной была сама творческая задача.
Особое удовольствие я получил во время работы над фильмом «Дом «Слово»». Меня увлекала возможность погрузиться в атмосферу 1920–1930-х годов, воссоздать пространство эпохи украинского культурного возрождения, которая впоследствии была уничтожена тоталитарной системой. Для художника-постановщика это была чрезвычайно интересная и ответственная работа.
Важным для меня стал и проект, посвященный Сергею Параджанову. Там было много творческой свободы, возможность работать с образами, символами, ассоциациями. Параджанов сам по себе является явлением, выходящим далеко за пределы кино, поэтому работа над таким материалом всегда превращается в отдельное путешествие.
Конечно, особое место занимают и «Киборги». Но для меня этот фильм важен не только как кинопроект. Это была работа с живой памятью о людях, которые совсем недавно защищали Украину. Чувство ответственности перед этой памятью сопровождало нас на протяжении всего производственного процесса.
Пожалуй, с годами я понял одну вещь: самыми важными становятся не отдельные титулы или награды, а те работы, после которых остается внутреннее ощущение честно выполненного дела. Именно такие проекты и остаются с человеком навсегда.
Фильм «Киборги» принес вам признание. Что для вас было самым сложным в этой работе и что вы хотели передать как художник-постановщик?
Работа над фильмом «Киборги» началась для меня еще до начала непосредственного строительства декораций. В 2014 году я работал в Минске над сериалом «Красная королева». Мы строили большие павильонные декорации, в частности огромный зал Дома моделей. Именно тогда я впервые получил опыт создания сложных архитектурных пространств с балконами, ярусами и большими нагрузками на конструкции.
В то же время по новостям мы ежедневно следили за событиями в Донецком аэропорту. Именно тогда в информационном пространстве появилось слово «киборги» — так противник назвал украинских защитников за их невероятную стойкость.
Когда началась работа над фильмом, перед нами встала непростая задача. Воссоздать аэропорт по фотографиям практически невозможно. На снимках видны лишь отдельные фрагменты разрушенных конструкций, металла и бетона. Поэтому пришлось заниматься настоящим исследованием. Мы искали чертежи здания, изучали его архитектуру, расположение ключевых объектов, логику пространства.
В результате мы создавали не буквальную копию аэропорта, а его кинематографическую реконструкцию — пространство, которое должно было быть узнаваемым для зрителя и в то же время пригодным для съемок.
Самое сложное началось тогда, когда на площадку стали приезжать настоящие участники обороны Донецкого аэропорта. Для меня это был очень ответственный момент. Художник обычно работает с фотографиями, архивами, документами. Но здесь перед тобой стояли люди, которые помнили это пространство не глазами, а собственным опытом. Они помнили его через потери, через страх, через побратимов, которые там погибли.
Именно тогда я понял, что самый большой вызов заключается не в том, чтобы правильно воссоздать бетонную колонну или металлическую ферму. Самое важное — не предать память людей, которые прошли через эти события.
Для меня «Киборги» никогда не были просто военным фильмом. Это фильм-посвящение. Посвящение людям, которые защищали Украину. Посвящение памяти тех, кто не вернулся домой.
Вообще я часто думаю о том, что каждую свою работу человек посвящает кому-то — даже если никогда не говорит об этом вслух. У каждого есть свои личные воспоминания, свои учителя, свои дорогие люди. Возможно, именно поэтому любая честная творческая работа всегда становится частью большой человеческой памяти.
Именно это я хотел передать в «Киборгах» — не только масштаб разрушений или атмосферу войны, а прежде всего человеческое достоинство, стойкость и память.
Крым — это не просто место на карте. Это пространство памяти, к которому человек возвращается всю жизнь. А если не успеет вернуться при жизни — возможно, ему помогут те самые подземные верблюды.