Глеб Стрижко вырос в Полтаве, но полуостров Крым стал для него частью личной истории. Служба в 1-м отдельном Феодосийском батальоне морской пехоты, боевые побратимы, общая мечта об освобождении родной земли — все это сделало полуостров близким и важным.
Он воевал за Мариуполь, выстоял в ожесточенных боях, попал в российский плен, пережил нечеловеческие испытания без медицинской помощи. Но даже после всего пережитого не сломался. И теперь, вернувшись из неволи, он продолжает борьбу — уже в тылу, помогая ветеранам и напоминая всем, что путь домой еще продолжается.
Глеб Стрижко поделился с Крымскотатарским Ресурсным Центром о своем видении войны, плена, силе воли и цели — увидеть Крым свободным.
Какие у вас были мысли, когда поняли, что началась полномасштабная война? Был ли момент, когда возникало желание отступить, или наоборот — желание действовать стало сильнее?
Нет, мысль об отступлении не могла возникнуть. Во-первых, я являюсь действующим военнослужащим и обязан выполнять приказы командиров. Приказа отступать не было.
Кроме того, я морской пехотинец, а в клятве морского пехотинца есть четкие слова: не бояться, не отступать и бороться за Украину — на земле, в море и в воздухе. Все было понятно. Мне запомнилась та неделя замечательной погодой: солнечно, но холодно.
Также я помню выступление президента на Мюнхенской конференции по безопасности. Это был момент, когда он или сменил спичрайтеров, или решил говорить более государственные вещи. А во время начала полномасштабного вторжения не было времени на страх или размышления. Надо было выполнять приказы.
Мне очень помог вакуум, в который я себя посадил. Еще вечером 23 февраля нам приказали выключить телефоны, чтобы избежать обнаружения скоплений позиций через самолет А-50 — огромный самолет с тарелкой, который фиксирует расположение и помогает наводить ракеты. Я выключил телефон и больше его не включал.
На следующее утро командир приказал матросам и сержантам сообщить родным, что с ними все в порядке. Но я решил не звонить, потому что уже знал о начале полномасштабного вторжения. Я понимал, что родные уже тоже взяли в руки оружие, и это будут разговоры ни о чем. Поэтому сосредоточился только на том, что вижу и знаю и это очень способствовало. И за счет смеха, ведь тогда даже артиллерийские и минометные обстрелы воспринимались как нечто интересное и новое.
Что больше всего врезалось в память из событий обороны Мариуполя?
Первое, это гибель моего собрата врезалась в память. Это была первая гибель в нашей роте, когда под дождем нам сообщили о смерти товарища. Это повлияло на многих, в том числе и на меня.
Помню еще случай во второй половине марта, когда мой матрос услышал фазанов и попросил полчаса, чтобы попробовать поохотиться. Он исчез на 15-20 минут. Когда его не было дольше, чем обычно, я начал волноваться. Уже решил пойти искать, но он вернулся с полевым зайцем. Это было классно, потому что это было наваристое блюдо — бульон, приготовленный в большом количестве за долгий период времени.
Также помню, как в металлургическом комбинате имени Ильича, который мы обороняли, появилось много работников завода. Они знали об укрытиях и запасах еды, но из-за необдуманного использования ресурсы быстро закончились. Мы поддерживали их, отдавая свою еду преимущественно детям.
Как-то руководитель шелтера обратился к нашему командиру с просьбой вывести грудных детей с мамами на улицу. Мы окружили их кругом, чтобы в случае обстрела снаряды попали в нас, а не в гражданских.
Было очень странно наблюдать за тем сюром: я стою, смотрю на разрушенные здания, резервуары с водой, в военной форме, уже даже не помня, когда в последний раз мылся. Позади меня стоит мама с трехмесячным ребенком. Этот момент врезался в память.
Соответствовала ли реальность службы в морской пехоте вашим ожиданиям?
Да, в целом да. Очень важно понять, что я ставил очень высокие ожидания к морской пехоте.
Чем это было обусловлено? Было два фактора, которые больше всего повлияли на это. Первый — еще в школе, когда я смотрел новости в феврале-марте 2014 года во время оккупации Крыма. Морские пехотинцы держали оборону своих частей, играли концерты. Они казались мужественными, большими, величественными. Это поражало. В то время несколько подразделений морской пехоты выходили разными составами, и больше всего меня поразил 1-й отдельный Феодосийский батальон. Они понимали, что означает их лозунг «Верные всегда», и оставались последними, демонстрируя настоящий дух.
Второй фактор — этос морской пехоты, своеобразный кодекс. Это небольшая книжка под названием «Пособие морского пехотинца». Там изложены ценности, клятвы, история этого рода войск. Эта книга сформировала мой образ морской пехоты. Синергия этих впечатлений и знаний вдохновила меня присоединиться именно к 1-му отдельному Феодосийскому батальону морской пехоты.
Когда я стал частью этого подразделения, в моем взводе были люди, которые выходили из Крыма. Некоторые из них были крымскими татарами. Это было идеальное совпадение, и я обожал свою службу, свое подразделение. Мои ожидания оправдались в полной мере, даже больше.
Сейчас КРЦ активно работает над кампанией «Вернем названия — вернем Крым», то есть распространяем информацию об исторических названиях населенных пунктов на территории Крыма. Каково ваше отношение к этому? Помогут ли возрожденные названия объединить людей после деоккупации?
Я не уверен, что это объединит людей, ведь у многих уровень осведомленности разный. Например, если я скажу фамилию Челебиджихан, это что-то значит для нас, но 95% украинцев это может ничего не сказать. Или, например, слово «Хаджибей». Лишь небольшой процент людей понимает, что это Одесса.
Мне импонирует идея возвращения исторических названий. Это хорошие инициативы и маркеры, которые стоит внедрять. Но станет ли это объединяющим элементом? Если вкладывать усилия в объяснение и популяризацию, то через лет пять это может дать результаты.
Хотели бы вы вернуться в Крым?
Я бы не использовал слово «вернуться», ведь это не мой дом. Для меня Крым — это место, которое я буду посещать, как и другие области Украины. Я был там только дважды: один раз на отдыхе в Керчи, другой — когда меня возвращали из плена. Поэтому у меня нет сильных эмоциональных воспоминаний об этом месте.
Я мечтаю увидеть Крым вживую, ведь сейчас знаю его только по фотографиям, VR-экспозициям в «Крымском доме» или рассказам друзей. Мне интересно увидеть те горы, поля инжира, виноградники, которые часто вспоминают известные крымские татары.
Каким вы представляете Крым после деоккупации и реинтеграции?
Все зависит от того, каким путем он вернется. Если это будет дипломатический путь, он сохранит свою привлекательность. Если военный — придется помогать в восстановлении. Но в любом случае я надеюсь, что это будет место, которое стоит увидеть и почувствовать.
Как привлечь внимание общества к тому, чтобы оно поддерживало ветеранов, которые возвращаются из плена не ограничиваясь помощью специализированных организаций?
Мне кажется, что украинское общество в целом достаточно инфантильное. Часть людей ожидает, что кто-то решит их проблемы, вместо того, чтобы брать на себя ответственность. Есть люди, которые готовы действовать, но их немного. Что касается общественных организаций, то в определенный момент они стали менее популярными, и часто их работу недооценивают. Общество воспринимает их как нечто абстрактное, и это нужно менять.
Я считаю, что привлечение к общественной деятельности должно стать естественным процессом. Люди должны понимать важность этих организаций через личный опыт или контакты. Когда это касается человека непосредственно, например, если его знакомый является ветераном или военным, он чаще поддерживает такие инициативы.
Поэтому общественные организации должны нарабатывать образовательные материалы, создавать события, которые будут близки к людям, и работать с целевыми аудиториями. Нельзя ждать, что все сразу поймут важность этой деятельности.
Мотивировать людей нужно через образование и примеры. Есть люди, которые понимают это интуитивно, но для многих важно донести важность через истории тех, кто нуждается в помощи. Люди разного уровня образованности нуждаются в разном подходе. Например, тезисы, которые работают в большом городе, не будут эффективными для небольшого села в Черкасской области.
Главное — это человечность и образованность. Украинское общество взрослеет, но медленно. Есть те, кто активно поддерживает ветеранов, и те, кто воспринимает это поверхностно.
Что вас вдохновляет в работе в «Veteran Hub»?
Больше всего вдохновляет ощущение полезности своей работы. Это не просто реагирование на проблему сейчас, а создание долгосрочной системы поддержки. В «Veteran Hub» мне импонировала взрослость подхода к работе — мы работали не только на результат сегодня, но и на будущее.
Что было самым трудным в реабилитации после возвращения домой?
Понимание того, что мое тело потеряло часть своей функциональности, было для меня сложным. Я не хочу говорить, что есть вещи, которые я не могу делать. Просто теперь это требует гораздо больше усилий. Труднее всего было осознать, что я больше не могу быть эффективным в том же подразделении, в котором служил раньше.
Другие трудности — лечение глаз, зубов, обучение заново ходить — я воспринимал как приключение. Да, это был вызов, но я старался относиться к нему конструктивно. Главное, как мне кажется, это не жалеть себя и не позволять этого другим. Жалость от родных может серьезно затормозить процесс восстановления.
Есть ли у вас принципы, которые помогли вам вернуться к активной жизни? Что бы вы могли посоветовать ветеранам, которые сейчас проходят реабилитацию?
Я не люблю давать советы, ведь у каждого свой путь. Но важно относиться ко всему как к возможности. Жизнь меняется, и это нормально. Надо искать свои пути восстановления, быть открытым к новому.
Для меня было важно даже в мелочах доказывать, что я могу сам: например, дотянуться до воды на полке. Я запрещал друзьям приходить ко мне в палату и плакать.
Вторая важная вещь — это требовательность к себе. Когда врачи говорили делать упражнения три раза в день, я решил делать их пять раз. Благодаря этому я превзошел все прогнозы. Мне говорили, что первые шаги я сделаю в октябре или ноябре, но я начал ходить уже в июле. В августе пробежал первый километр, в октябре — пять, а в ноябре — десять.
Третья важная вещь — доверие к врачам. Их рекомендации, вместе с настойчивостью, позволили мне восстановиться быстрее, чем ожидалось.
У меня были отличные врачи, которым я доверял. Если они что-то говорили и аргументировали, почему это нужно, я соглашался. Например, врачи сказали, что надо сделать еще одну операцию, но после нее я не смогу сидеть или ходить две недели. В то же время они заверили, что это улучшит состояние. Я сказал: «окей». Поэтому доверие к врачам и к медицинскому персоналу, который занимается твоим лечением, должно быть максимальным.
Эти три вещи — отсутствие жалости к себе, требовательность и доверие к врачам — помогли мне восстановиться наилучшим образом. Это то, что зависело от меня.
То, что зависело посредственно, — это любовь и поддержка, которой меня окружили близкие, друзья, знакомые и родные. Они постоянно интересовались моим состоянием, давали понять, что то, что я сделал, было важным для них. Я просто выполнял свою работу, но люди приходили, благодарили, и это ощущение важности тоже очень помогло в процессе восстановления.
Вы уже прошли многое — службу, войну, ранения. О чем мечтаете сейчас? Что вас вдохновляет двигаться вперед?
Я не могу сказать, что мечтаю о чем-то.
С возрастом я стал более прагматичным. Мне кажется, что мечты должны быть о чем-то недостижимом. Если это достижимо, то это уже цель. Поэтому я стараюсь не мечтать, и это помогает мне в жизни.
Что вдохновляет меня двигаться вперед? Мой пес и моя любимая девушка. Многие вещи, которые я делаю, я делаю для них. Все очень прагматично.